Живые Боги русской Тантры ("Белая Индия")

Многие считают, что русские мистические секты имеют свою преемственность от древнего гностицизма с его вящим отношением к борьбе духовного и материального, с демиургом, ныряющим в мировые воды и творящим из ила, схваченного на дне,  мир и человечество. Болгария - то место, где до сих пор можно встретить следы павликан, богомилов и других маргинальных сект, отчасти отраженных в учении «Белого Братства», в огромном количестве людей, тяготеющих к магии, пророкам, ведуньям, масонским ложам, и всяким оккультным организациям, орденам (Объединяющим не только эзотериков, но и православное духовенство БПЦ. Естественно, ордена существуют нелегально), имеющим в Болгарии политический вес и статус. Помню, как о чем-то спорил с одним своим знакомым болгарским протоиереем, при нашей беседе присутствовал  интеллигентный и молчаливый розенкрейцер. Вникнув в тему нашего спора и внимательно выслушав все аргументы за и против, он задумчиво произнес сакраментальную фразу: «Ну, ребята, теперь я не знаю, кто из нас настоящий масон: я или вы»…  О павликанах в Болгарии говорят много, но главное, что им тупо инкриминируется, так это сексуальные оргии.  Опять двадцать пять! Почему “это” никому не дает покоя? Наших Хлыстов тоже постоянно обвиняли в «свальном грехе», впрочем, любой маргинал у нас автоматически становится сатанистом, развратником и т.д. сам прошел через это… Естественно, человеку, у которого нет секс-фобий и тайных развратных желаний, любимому и умеющему красиво и ярко любить, абсолютно плевать на то, кто, как и с кем получает удовольствие, но таких мало. Чаще всего настоящая патология,  половая несостоятельность, невостребованность  противоположным полом или низкий интеллектуальный уровень рядятся в черные одежды борьбы за нравственность. Так было всегда. Только недалекий человек может  утверждать, что мощные экстатические состояния не пробуждают и сильное эротическое возбуждение. Одно без второго практически невозможно, если это конечно не ложный экстаз, умело инсценируемый для толпы (с такими актерствующими «харизматами» я когда-то был близко знаком). «Нравственных» экстатических состояний, слава Богу, не бывает. Художник, одержимый вдохновением, не только рождает образы, но и флиртует, совокупляется с ними, доводит до абсурда, уничтожает и вновь творит. Творчество мыслится как «чудовищный» перенос от тела к телу» (Арто), катарсис, где жест заменяет слово. Стоит вспомнить Шиву и Парвати, их «любовный поединок, длящийся 360 лет», когда на земле сверкали молнии, извергались вулканы… Как известно, следствием этой страсти стал очаровательный слоноголовый толстячок Ганеша - покровитель искусства, литературы. Тантрическая эстетизация, обожение физической любви и есть то состояние, когда «словами не высказать», когда жест заменяет или бежит впереди слова, когда Божественное постигается всеохватным чувством. Искусство невозможно понимать, т.к . искусствоведческая гордыня неизбежно приводит к логофилии, навязчивому желанию «истрактовать» до костей, десокрализовать творческий процесс, все втиснуть рамки удобоваримого смысла. Меня бесит, когда художника спрашивают: «Ну, и что вы этим хотели сказать?»  Да ничего не хотел он сказать! Он рисует то, с кем спит, то, что пьет, то, что он ест, что его  раздражает или влечет, короче то, что он чувствует. Чувство выражает сильный, неконтролируемый жест, наполненное экспрессией действие. По сему эротические сцены, немыслимые сексуальные позы в храмовой архитектуре Индии и Непала символически выражают то, как человек чувствует Божественное, т.к. радость соприкосновения с миром Богов и Богинь подобна сладостнейшему оргазмическому переживанию. Несколько секунд Рая. Сложность любовных поз, запечатленных в камне, говорит, во-первых, об опытной искусности, необходимой для постижения Божественного, во-вторых, символизирует богатство гаммы переживаний, вызванных соприкосновением Истинной. Восточное Искусство тонкого, одухотворенного соития с Богом на шелковом ложе сердца, умопомрачительные поцелуи в садах мудрости и опьяняющий аромат Его всесострадательного тела, сложные любовные ассаны, затрагивающие самые чувствительные точки во влажном колодце духа, тотальные, конвульсивные движения, крушащие иллюзии, самозабвенное трение о ребристые ступени, ведущие душу к вратам Таинства преображения, и, наконец, оргазм – самадхи.

О, как не похоже все это на  «истяцания под одеялом»,  так живо описанные Розановым, или «миссионерскую позу», обязательную к применению в  логоцентрических религиях (восхищаюсь кураевской идиомой - «Отмиссионерить», а что, мы же говорим  «Отпеть», и никого это не смущает…). Человеку свойственно сравнивать, но с чем сравнить неугасимый пламень, постоянно саднящие  душу жажду  и тоску? Естественно, с влюбленностью. С чем сравнить радость обретения и познания Божественного? Естественно с физической любовью. А что? Есть разве что-то ярче и приятнее секса? (Ах да, власть…) Песнь песней, Камасутра не только глубоко чувственны и эстетичны, но и являются попытками выразить невыразимое. Успенский пишет: «И тогда я понял, почему все описания мистических переживаний так бедны, однообразны и явно искусственны. Человек теряется среди бесконечного множества совершенно новых впечатлений, для выражения которых у него нет ни сил, ни образов. Желая выразить эти впечатления или передать их кому-то другому, он невольно употребляет слова, которые в обычном его языке относятся к самому великому, самому могучему, самому необыкновенному, самому невероятному, хотя слова эти ни в малейшей степени не соответствуют тому, что он видит, узнаёт, переживает. Факт остается фактом: других слов у него нет.»  Описывая свои мистические состояния, Успенский говорит о «раздвоении», нарушении или изменении связи объективного и субъективного. В Катманду я видел огромную пагоду, украшенную откровенными эротическими сценами. Кто эти искусно вырезанные из дерева любовники, тонущие во власти чувственной музыки своих тел? Те самые, Субъективное и Объективное, Шива и Парвати, обретшие не только взаимосвязь, но и всепоглощающее влечение друг к другу. Они так близки, так глубоко пронизаны ласками, что перестают осознавать себя как разные сущности, теряют самоидентификацию, здесь нет «слиянного неслияния», ни малейшего напряжения, вызванного «разноприродностью» субъекта и объекта, наступает Царство Единой реальности - стадия экстатического блаженства. Успенский, описывая свое вхождение в транс, говорит о бешеном сердцебиении, ощущаемом в разных частях тела: «Эта синхронная пульсация все ускорялась; потом вдруг я всем телом ощутил толчок, как будто щелкнула какая-то пружина; в тот момент внутри меня что-то открылось. Все сразу изменилось, началось нечто необычное, новое…Все двигалось, менялось, преобразовывалось и превращалось во что-то иное…Я чувствовал, что пройдет еще одно мгновение - и я сам исчезну в бесконечности!»  За «духовным оргазмом» наступает процесс возвращения. Один из любовников - Объективность открывает глаза, начинается  постепенное осознание разности природ. Субъективность  и Объективность освобождаются из взаимных объятий, отходят друг от друга, и вот тогда начинается «Космогонический Танец Объективного» -Творчество, когда из хаоса красок рождаются картины, а из хаоса слов - молитвы и гимны. Со временем человек осознает, что множественность реальности - иллюзия, за которой скрывается одно единственное начало, называемое в тантрической традиции Шакти. О таком «сужении» сознания во имя одной реальности говорит и Успенский: «Мои эксперименты ничего не прибавили к обычному «сознанию»; они только сузили его; но как раз благодаря этому сужению его мощность неизмеримо возросла».

Шакти, супруга Шивы,  это безграничная власть либидо, энергетическое проявление в человеке Божества. Вот откуда идут хлыстовские Живые Боги, семеряжные голубоглазые Христы в  зипунах из домотканого сукна и скрипучих сапогах, и русоволосые Богоматери в  кумачовых сарафанах и лаптях с онучами. Быть во власти Святого Духа, говорить на Ангельском Языке, чувствовать себя Творцом Вселенной, что может быть выше и благородней для человека! Поэтому Розанов и говорил про Хлыстов, что у них центральная идея - «возвеличивание человека», и что «у них души усиленно женственные». Вот оно пробуждение божественной женственности, Софии, возвращение в  древнюю стихию культов плодородия от фаллических  колоколен мужских религий, обратно в «Белую Индию», колодцам Великой Матери.

Вот интересное воспоминание о поэте Н. Клюеве: «…в возрасте пятнадцати лет он стал «Давидом хлыстовского корабля», то есть присяжным слагателем духовных песен для одной из общин («корабля») секты хлыстов. Здесь, в глубине лесов, в хлыстовском «корабле», он пробыл три года и сложил за это время ряд духовных песен, которые впоследствии составили второй сборник его стихов – «Братские песни». Снискав полное доверие хлыстов, Клюев был послан ими в Баку, где был хозяином своеобразной «конспиративной квартиры», служившей явочным местом для посетителей из секты «бегунов», державших постоянную «эстафетную связь» между хлыстами олонецких и архангельских северных лесов и разными мистическими сектами жаркой Индии... Все это похоже на сказку – и в то же время это доподлинная быль, о которой Клюев рассказывал интереснейшие вещи (далеко не всем)» [Сборник / Сост. Е.И. Осетров, О.А. Салынский].  

Интересно также и биографическое эссе о Клюеве А.Эткинда, в котором он исследует творчество поэта в аспекте его мистических поисков:

 «Николай Клюев говорит:

«Мой Христос не похож на Христа Андрея Белого. Если для Белого Христос только монада, гиацинт, преломляющий мир и тем самым творящий его в прозрачности, только лилия, самодовлеющая в белизне [...], то для меня Христос – [...] член, рассекший миры во влагалище и в нашем мире прорезавшийся залупкой, вещественным солнцем, золотым семенем непрерывно оплодотворяющий корову и бабу» « Иными словами, для Белого Христос зрителен, для Клюева осязателен; Белый видит Бога вовне, в мировом пространстве, а Клюев чувствует Бога внутри, в тех органах тела, которые считает назначенными для такого рода рецепции.

Радуйтесь, братья, беременен я

От поцелуев и ядер коня!

Песенный мерин – багряный супруг

Топчет суставов и ягодиц луг. (2/308)

Авторское тело беременеет не от простого коня, но от «Песенного мерина», то есть от коня оскопленного и воспетого. Под пером Клюева, старые метафоры христианской мистики обретают эротическую буквальность:

Милый, явись, я супруга,

Ты же – сладчайший жених».

Как во свете Клюевских зооморфных фантасмагорий не вспомнить строки из  Брихадараньяка-упанишады:

«ОМ. Утренняя заря – это поистине голова жертвенного коня, солнце – глаз, ветер – дыхание, рот – огонь Вайшванара, год – туловище жертвенного коня, небо – хребет, воздушное пространство – живот, земля – копыта, страны света – бока, промежуточные страны света – ребра, времена года – члены, месяцы и полумесяцы – суставы, дни и ночи – ноги, звезды – кости, облака – плоть, песок – пища в желудке, реки – жилы, горы – печень и легкие, растения и деревья – волосы, восходящее [солнце] – передняя часть, заходящее – задняя часть. Когда он зевает, сверкает молния; когда он встряхивается, гремит гром; когда он мочится, идет дождь. Голос – это поистине его голос.

День поистине появился как сосуд махиман, стоящий впереди коня. Его лоно в восточном море. Ночь поистине появилась как сосуд махиман, стоящий позади коня. Ее лицо в западном море. Оба эти сосуда находятся впереди и позади коня. Будучи скакуном, возил он богов, будучи жеребцом – гандхарвов, будучи рысаком – асуров, будучи лошадью – людей. Поистине море – его родич, море – его лоно»

Русская Тантра, как и индийская Вамачара, нарушает запреты, поклоняется женщине, радостям жизни. Анти – поведение было неотъемлемой частью русского быта и носило ритуально-магический характер. Ритуальное обнажение, сквернословие, глумление - все это так походило на то, что видел католический монах Дюбуа, путешествовавший по южной Индии в 18 веке. Сохранилось его описание жертвоприношения «Живой Богини», когда доведенные танцами до экстаза люди поклонялись обнаженному женскому телу. Они считали, что в девушку вселяется Шакти. После жертвоприношения они устраивали «свальный грех». Очень интересно описывает подобное празднество немецкий врач Блох, живший в 19-ом веке. По его свидетельству, у сибирских бурят есть праздник, отмечаемый ночью. Близ деревень разводят костры, у которых мужчины и женщины танцуют «надан» - экстатический однообразный танец. Пары постоянно уединяются для любви, а потом снова продолжают танцевать. Что касается Н. Клюева, то его поэтический Конь очень похож на того, что приносили в жертву в древнем индийском ритуале Ашвамедха, когда-то совершаемом царями. Царица, выполнявшая роль жрицы, осуществляла символическое совокупление с конем, во время которого присутствующие при обряде женщины и брамины обменивались непристойными репликами. В «русских заветных сказках», носящих явно эротический характер, священник «ржет, как жеребец», а женщина отвечает ему, изображая  кобылу. В памятнике древнерусского канонического права говорится о Владимирском Соборе 1274 г.,  на котором были осуждены мужчины и женщины, «ржущие как кони» и вытворяющие «всякие мерзости». А вот свидетельство о крестьянах вологодской губернии, которые на Васильев день перед трапезой ползали по полу, изображая из себя свиней…Тут сразу вспоминаются старообрядцы-беспоповцы, глубокомысленно говорившие, что «Своим распятием Христос разрешил нам свинину кушать». В Сибири в Великий Четверг женщины выходили во двор в одних ночных рубахах с распущенными волосами и объезжали двор верхом на палке, имитируя ржание лошадей, мычание коров, кудахтанье кур. Многие индийские Тантрические упражнения имитируют шипение кобры и принимают асаны, напоминающие животных: собаку, тигра, верблюда. Одна «заветная сказка» рассказывает о мужике, член которого вырос до самого неба, а в индийской мифологии Бог Шива превращает свой фаллос в огненный столб, который Вишну и Брахма пытаются измерить, но, взлетевши на небо и углубившись в землю, они так и не находят ни его конца, ни начала…

Идея соития с Богом у Клюева носит для обывателя кощунственный характер: «Каноническая идея подражания Христу, движимая бурной логикой телесных метафор, переходит в еретическую идею отождествления с Христом и в кощунственную идею соития с Христом:

Распяться на древе – с Тобою, в Тебе, [...]

И семенем брызнуть в утробу Земли, [...]

Я в пупе Христовом, в пробитом ребре, [...]

В пяте Иисусовой ложе стелю, [...]

Пожри меня, Чадо, до ада проклюй, [...]

О, Сын мой, краснейшая гроздь и супруг,

Конь – тело мое не ослабит подпруг.

Воссядь на него, натяни удила. (1/455-456)

Наконец, в самой крайней версии автор видит себя Отцом, вступающим в акт с Сыном и вновь его порождающим без участия женщины:

О, сыне мой, возлюбленное чадо,

Не я ль тебя в вертепе породил... […]

Я солнечно брадат, розовоух и нежен,

Моя ладонь – тимпан, сосцы сладимей сот,

Будь в ласках, как жена, в лобзании безбрежен,

Раздвигай ложесна, войди в меня, как плод!

Я вновь Тебя зачну [...]

Тебя, мое дитя, супруг и Бог – люблю!»(Эдкин.Хлыст)

В этих  словах явно прослеживается индийская Бхакта. Рамакришна надевал женское сари и представлял себя гопи - одной из возлюбленных Кришны. В деревне Кувагама на юге Индии мужчины выходят замуж за Бога Равана.

Гиппиус в рассказе «Сокатил» повествует о Хлыстовском радении:   «Когда "празднички удавались", когда много радели, много пророчествовали, пьянели от святого "пивушка",-- случалось и "грех истреблять грехом";

  «Дарьюшка помнила себя. Помнила, что она, посреди круженья, легко упала, опустилась на пол, точно птица села на ветку. Роспевцы еще продолжались, но таяли, замирали. Шорох, шепот, вздохи шелестели под ними. Дарьюшку сначала теснили, но потом, вдруг, кто-то один обнял ее, крепко, властно, как никто еще никогда не обнимал. И она сразу поняла и почувствовала, что это - он; ее первый и единственный жених, тот, кого Дух ей указал. И все растопилось в ней, как от солнечного луча, и она отдалась жениху, ни о чем не думая и ничего не зная, - этому тайному, вечному, навеки единственному суженому, по Господнему указанию...»

На сайте molokan.info   я обнаружил интереснейшую статью: «Во втором томе книги П. И. Мельникова-Печерского «На Горах», которую он назвал «рассказами», подробно повествуется о делах хлыстов на правобережье Волги. Редко кто из читателей обращает внимание на то, что здесь среди хлыстовских песнопений упоминается и нечто удивительное и неожиданное — песня, о которой писатель в сноске говорит: «Члены корабля думали, что это по-индийски»… В исступленных плясках, доводящих до изнеможения, а то и до истерических припадков, некоторые из радеющих начинали выкрикивать слова, принимаемые за пророчества; все тогда считали, что в их души вселился Бог, и о них говорили, что они «ходят в слове». В число таких непонятных, мистических слов и попала упомянутая «индийская песня», смысла которой никто не доискивался, принимая именно ее непонятность за Божью данность. Приводя в своей книге загадочный текст этой песни, Мельников указывает, что в начале XIX века в «корабле» отставного полковника Дубовицкого этими словами говорил-де один из «пророков». Приведем этот текст, как он дан в книге:

Савишран само

Капиласта гандря

Дараната шантра

Сункара пуруша

Моя дева Луша.

В сноске указывается, что последняя строка звучала как «Майя диво луча», что было переиначено на русский манер и стало относиться к некой Луше, возвеличиваемой на данном «корабле».

Сначала мне показалось, что эти слова напоминают по своему звучанию цыганскую речь, фонетически близкую к новым индоарийским языкам, в состав которых входят цыганские диалекты. Но проконсультировавшие меня представители цыганской интеллигенции отвергли эту гипотезу. Тогда я обратилась к языкам хинди и древнеиндийскому классическому санскриту и теперь могу предложить такой вариант перевода слов песни:

вишран (санск¬рит) — «одаривать»; 

савишран (санскрит) — «обладающий силой одаривания»; 

само (санскрит) — звательный падеж от слова сама — «равный», «подобный»;

капила (санскрит) — «солнце»;

аста (санскрит) — «пребывающий»;

гандря (явно измененная форма слов гандха, гандхарва, санскрит, хинди) — «душа»;

гандхара (санск¬рит) — «океан»;

дараната (видимо, даранатха, санскрит) — «владелец раковины»; 

шан¬тра (вероятно, слово, восходящее к шанта, шанти, санскрит) — «мир», «покой» или же шантараджас — «спокойный», «бесстрастный»;

сункара — здесь тоже возможны варианты: сукара (санскрит) — «творящий добро», сукхкара (санскрит) — «приносящий счастье»;

пуруша (санскрит) — «человек»;

майя (санскрит) — «чудо», «сверкание»;

диволуча (видимо, это диворуч, санскрит) — «светящий с небес».

Результатом таких словосочетаний предположительно и была «индийская песня», очевидно, воспринятая на слух. Похоже, что изначально это мог быть гимн индусскому богу Вишну, фонетически и грамматически искаженный в изложении хлыстов, но тем не менее вполне понятный по смыслу:

О, ты, Всеравный, Одаривающий,

Пребывающий в солнце (в душе солнца, или: «душа солнца»),

Умиротворенный Владелец раковины,

Творящий добро (несущий счастье) человеку,

Чудо, светящее с небeс.

Уточним: «Владельцем раковины» называют в Индии бога Вишну, и иконографически его всегда изображают с раковиной в одной из четырех его рук.

Возникает вопрос: как мог прийти такой древний и экзотический гимн к русским хлыстам? Возможно, через сектантов из среды купцов, которые вели торговые операции в Астрахани и ниже по Каспийскому морю — в Азербайджане и Персии. Здесь они не раз встречались с индийскими торговцами (Мельников упоминает о том, что они «знали цену индийским рупиям») и могли слышать, да и не раз, их молитвенные обращения к богу солнца и правды — Вишну. Эти моления проводились, как они и сейчас проводятся в Индии, открыто, при большом скоплении людей. Ведь Вишну издревле считается самым «демократичным» божеством, своего рода «богом для всех», что и явствует из его имени, в которое входит частица «виш» — «весь (народ)» и любопытно совпадает со славянским «весь», «веси» (грады и веси)».

В Русском Хлыстовстве, как и в Индийской Тантре, масса всего таинственного. Недаром многие писатели, философы и художники серебряного века так стремились побывать  «в странах индийских яже прилежат ближайши блаженному месту райскому…» Гумилев писал:

«Где я? Так томно и так тревожно

Сердце моё стучит в ответ:

"Видишь вокзал, на котором можно

В Индию Духа купить билет?"

Россия как Белая или избяная Индия проходит красной нитью через творчество Клюева…но тяга русского человека к пряной экзотике не лишена крайностей. Многие наши тантрики так далеко и фанатично погружаются  в индийскую культуру или занимаются чистой профанацией, облеченным в магические одежды свингом, что за всей этой суетой забывают о сокровищах, валяющихся у них буквально под ногами. Опыт русского харизматического христианства еще ждет своего осмысления в свете Индийской Тантры  ждет своих «отвязных»  Брахма-Саваофов и Шива-Христов. Соловьев мечтал о синтезе Буддизма и Христианства, индийский ашрам  Шантиванам,  в котором я,  моя жена и сын прожили некоторое время,  проделал огромную работу по поиску путей диалога между индуизмом и христианством, моя же задача творчески осмыслить, ритуально и эстетически оформить и реализовать, прежде всего в себе, эти два с  первого взгляда не очень сочетаемых  духовных опыта Шакти-тантры и «русской веры».

фото с сайта molokan.info