«И сказал Бог: да будут светила на тверди небесной (для освещения земли и) для отделения дня от ночи, и для знамений, и времён, и дней, и годов»
Падаю вниз. Мой бутик находится глубоко под землёй. «О, Геката! – шепчу я. – О, великая богиня вызываний! В ткани огня, тебе посвящённого, будет гореть и моя душа. Именем Гекаты призываю тебя, дух Сансары, будь моим помощником, моей силой, моим войском, моей астролябией!»
Включаю висящую на малахитовой стене лифта мёртвую голову Сансары. Одним поворотом золотой магической ручки бужу смертоносный дух, безмерно жадный, свободный, струящийся через свирель энергии разложения в мир.
- Сансара, скажи, чем питаются звёзды? Почему от тысячелетия к тысячелетию они становятся ближе? Оттого ли, что разлагается земля, и звёзды слетаются на её тлетворный дух? Оттого ли, что человек – могильщик, и вынужден бессознательно расщеплять, что целостно, питаться тлением, чтобы быстрее истлеть и породить новые формы тления?
- А что в этом плохого? – отзывается мёртвая голова. – Сгнившие в навозе утки производят жаб.
Я осторожно подношу горящую спичку ко рту Сансары, голова вспыхивает закатом. Обжигает крыши города. Проваливается за горизонт. Оставляет за собой ночь. Каждый вечер я сжигаю пару туфель, так как они изгажены вульгарностью. Только подиум над землёй и мой бутик под её сырой плотью недоступны для тления. В бутике я продаю предметы совершеннейшего холодного вкуса. В основном это интимное бельё. Оно очень откровенно, шокирующе эротично и стоит на ступени священной моды, сделанной из астральных тканей.
- Вам что-то посоветовать? – обращаюсь я к молоденькой девушке. – В моём магазине небывалый выбор. Примерочные комнаты полны дымящихся зеркал, а в холле можно проверить совершенство своего стиля. Моя Лампада соответствий, пьющая кровь ваших вещей, никогда не врёт. - Девушка недоумённо смотрит. Пытается оценивать меня. Странный взгляд!
- Мне нужно очень дорогое бельё, - говорит она, - для лемурий.
- Да, его лучше купить сегодня, - говорю я, - тем более что 9, 11 и 13 мая все церкви закрыты и никакой брак, будь он с небом, вином, вещью или мужчиной, заключён не будет. Пойдём, не стесняйся.
- А это что? – возжённые любопытством глаза девушки блуждают по потолкам и стенам.
- Это? Ерунда! Головы моих клиентов. Лучшее освещение под землёй могут дать только они. Видишь, эта великолепная многоярусная люстра из дворца Ирода Великого. Она состоит из двух тысяч голов убитых царём младенцев. Нажми включатель и услышишь свечение голосов в Раме, «плач и рыдания и вопль великий. Рахиль плачет о детях своих и не хочет утешиться, ибо их нет». Эта люстра очень опасна. Она может залить своим кроваво-ночным сиянием и лязгом мечей любой восточный город. Канделябры на столах из латуни, лазурита и молочного кварца. Вместо свечей – головы Гримов, их шерсть постоянно мокра. Эти лампы воют по ночам, звонят в колокола и изливают прохладный дождевой свет. Если к ним поднести ламаистский жертвенный мандал в час угасания белой лилии, то есть когда Луна находится с восемнадцати градусов Весов до трёх градусов Скорпиона, мандал наполнится ядовитыми ожерельями из устриц, съедобных только для астролатров. В каждой примерочной есть бра с головами Кориган. Эти светильники состоят из сердолика, сапфирина, тигрового глаза, яшмы, являются отличными экспертами последних тенденций моды, поэзии и знают триста способов лишения девственности мужчин. Свет этих ламп золотист, состоит из длинных прямых волосин, его нужно расчёсывать гребнем в одежде из сердоликовой карты космоса. Даже самая уродливая вещь в их освещении приобретает царственный вид. Правда, они не выносят чёрного сукна священнических ряс. Ночью эти бра особенно прекрасны, а днём служат как аварийное освещение, их кожа стареет, морщинится, глаза наливаются мигающей сигнальной злостью. Бывает, правда, что-нибудь перегорает, и тогда я вкручиваю на это место голову Терафима, что не всегда хорошо, так как голово-лампы беспрестанно болтают, дразнятся, балагурят с клиентками моего бутика. Но это лучше, чем сидеть в темноте. Когда они мне надоедают, я вытаскиваю из-под их языков золотую батарейку с именем ангела Касселя, и их свет становится безразлично ровным. А теперь разденься, - говорю я девушке, - надеюсь, ты принесла своё тело? Я подберу к нему отличное бельё. - Девушка манерно раздевается.
- Фу, какие на ней ужасные кружевные трусики! – слышен ехидный, хохочущий шёпот Терафимов. - Ты бы ещё пояс целомудрия нацепила с кодовым замком или висячим, амбарным. – Все стены и потолки заливаются дружным смехом.
- Заткнитесь! – ору я. – А то всех выключу!
- Выключу! Выключу! – передразнивают меня Терафимы. – Вечно так! Доброго слова не дождёшься! Не хозяйка, а жено-чудище какое-то!
Голоса смолкают, и на смену им приходит злорадное цоканье языков и недовольное мерцание глаз.
- Не обращай внимания на них, - говорю я девушке, - снимай трусики. Девушка обнажается. – У тебя очень красивая промежность. Новое бельё прекрасно вольётся в твою разгорячённую влажную кожу, соединится с твоими желаниями и покроет бёдра изумительно тягучим свечением Юпитера.
- Попкой! Попкой повернись! – перебивает меня деревянный торшер с одутловатой потной головой французского священника.
- Что Вы её посоветуете, кюре Пьер? – спрашиваю я.
- Чёрное, всё чёрное! По колено, по щиколотку! Чёрное впитывает, пожирает еретиков, этих проклятых катар, объявивших материю абсолютным злом. Бог сотворил небо чёрным и только потом, когда оно плотно потрапезовало миром, засияли звёзды.
- Нельзя всё сводить только к власти гравитационных коллапсов. В начале Бог сотворил плазменные светила, которые, постарев, превратились либо в чёрные дыры, либо в белых карликов. – Отозвалась откуда-то из глубины зала седая голова астронома.
- Сам ты карлик! - крикнул священник. – И вообще, зачем сюда пришла эта девка? Как она похожа на мадам де Ламотт – дочь маркиза де Барасе. Я узнал её! Это она прыгала по крышам и вызывала призраков в монастыре урсулинок в Лудене. Оденьте её лучше в огонь. – Но на слова головы священника никто не обратил внимания, и она, презрительно отвернувшись к стене, начала бубнить себе в нос по-латински: «Сaput mortuum imperet tibi Dominus per vivum et devotum Serpentum…»
- А Вы что скажете, – обращаюсь я к настольной лампе, - господин Месмер из Мерсбурга?
Острый молодой профиль мгновенно оживает:
- Жидкость жизненного начала тонкая, но может светиться. Чем девушка моложе, красивей, тем ткань её начала ярче, тем сильнее она действует на окружающих. Скройте её наготу магнетической животной энергией. Эта жидкая неосязаемая ткань никогда не соединяется с электричеством, но бежит с ним в одну сторону. Такое бельё никогда не позволит утратиться женской силе.
- Заткнись! – крикнула молодому профилю лысая горбоносая голова, вкрученная в пластмассовый треснувший патрон. – Ты украл секрет этой ткани у меня в 1766 году.
- Молчите, господин Рейхенбах, - говорю я, - а то мне придётся Вас разбить.
- И правильно, - отозвалась спиртовка, сделанная из головы алхимика Якова Шота, - лучше возьмите царской водки и, когда Луна будет ущербной, растворите в ней серебро, ртуть и золото. После этого растворите крестьянскую холстину, арабский кашемир и греческий газ, выгоните из них спирт, и вы получите жидкий материал для отличного исподнего.
- Вот глупость! – Зачирикали Терафимы. – Как можно выгнать спирт из холста? Может, лучше из кирпича? Ха-ха! Или из калача? Ха-ха-ха!
- Молчите, дураки! – Гаркнула голова Либавиуса. – Древние хоть и говорили о жидком золоте, но имели в виду не металл, а нечто иное, очень драгоценное. Ткань тоже не есть что-то осязаемое. Это, прежде всего, только духовное понятие, похищенное человечеством и низведённое до уровня мёртвой материи.
- Сам дурак! Сам дурак! – Весело зазвенели Терафимы.
- У нас клиент, - строго говорю я. – Не забывайте, мы должны его одеть. – Подхожу к обнажённой девушке, обнимаю её тонкую талию. – Пойдём в примерочную.
Мы входим в узкую комнату, напоминающую келью аскета. Из стен выступает огромное количество медных трубок, одетых в костяные мундштуки.
- Здесь самое дорогое бельё, - таинственно говорю я.
Девушка подходит к одной из трубочек и нежно берёт её жёлтый полу-стёртый наконечник в свои чувственные кокетливые губы.
- Это не для тебя, - говорю я. – Там энергия Сатурна. Она заполнит твои клетки старостью. Это бельё для очень пожилых дам. Оно классично, функционально, цвета меланхолических мыслей, религиозного экстаза, болезни селезёнки, смеха, сердца, червонных влюблённостей. Если ты ещё девственница, то лучше подойди вон к тому рожку и вдохни похотливого блеяния Мандесского козла, лишавшего девственности египтянок. У этого прекрасного белья кровавые оттенки фанатизма, сладострастия, разбитых коленей, Аравийской пустыни, белого сандала и ротового полоскания из трёх слов: андронд, ассо, амфикон.
- Нет, я не девственница, - опустив ресницы, говорит девушка.
- Тогда испей энергию Марса, - советую я, - и ты получишь бельё цвета мужского члена, находящегося внутри тебя постоянно.
- Мне не нравится цвет, - капризничает девушка.
Мои руки начинают странствие по её округлым бёдрам.
- Я могу предложить тебе немного другое бельё, более красивое, чем то, что носят заражённые вульгарностью шлюхи мужчин. Энергия Венеры сильнее, стильнее, чем у Марса. Она безупречно изысканна, роскошно самодостаточна, цвета мускатного ореха, шафрана, слюны имбиря, текущей с губ секретных знаний и интуиции. Твои бёдра и грудь будут биться, трепетать, бесноваться в судорогах наслаждений от соприкосновения с этой тканью. - Девушка пьёт из трубочки, восторженно замирает. Я целую её спину. – Примерь и вот это. Мускус, серая амбра, дикий жасмин, сны в полнолуние.
- А что ещё есть? – Лепечет обомлевшая покупательница.
- Ещё? Меркурий. Ткани цвета ударов плетей, ясеневых ягод, любовных вызовов от Елифаса Леви. Но, может, это всё тебе дорого? В других примерочных течёт энергия времени, денег, кладбищ, успеха, насилия, скандалов, молитвы, энергии запрещённых и разрешённых книг, мистериальных театров и казино…
Девушка резко разворачивается ко мне, прижимается твёрдыми сосками к моей груди, жадно целует.
- А, так вот, что ты хочешь! Энергия Луны самая дорогая. Она цвета Прозерпины и материализации духов. Эта ткань оплетает мир. – Я тоже целую девушку. Её тело начинает розоветь, источать тончайший цветочный аромат, покрываться рисунками средневековых звёздных карт, воинственными профилями планет, вещими стрелами линий хироманта, зодиакальными пентаклями, облитыми философским золотом. О, Боже, но что это?! Астральная ткань не хочет дышать её кожей, вянет в ядовитых испарениях земли.
- Это мужчина! Мужчина! Как он попал сюда?
- Дура! – Кричит мне потный монах. – Я так и знал: это не де Ламотт, это сама Жанна де Бельфьель, целовавшая задницу Метру-Леонарду. Уберите отсюда эту гадость!
- Гадость! Гадость! Гадость! – На разные голоса кричат Терафимы, театрально изображая лживое эхо.
Я сбиваю мужчину с ног:
- Гад! Где ту купил ткань женщины?
- Там, - с мольбой о пощаде произносит мужчина, - на улицах ночного города. Наркотик женских ощущений самый сильный, превосходящий даже гомосексуальные полуденные галлюцинации. Влив в себя одну инъекцию, я сделался зависимым от него и рабом торговцев женской половой энергией.
- Наркоман проклятый! – Кричу я. – Думал обмануть меня? Да?
- Казнить его Солнцем! – Кричат гости, пришедшие на мой показ. – Пусть подавится им!
Днём мой бутик закрыт. Его просто не существует. Голова Сансары отвернулась от меня и уже висит высоко над домами. Я открываю газовые конфорки, обливаю эскизы, книги, мебель бензином, бросаю спичку и выхожу из квартиры на центр подиума. О, великая, триединая, огненно тканая Геката! Одень всех и сожги всё. Пусть сегодня родится новая Звезда!
Аплодисменты не умолкают.
«И был вечер, и было утро: день четвёртый»
