Убогий, что с гримасой на лице
упал с подножья белой ступы
и потирает ногу - не гулок и не глух,
Он, как и я, упился черным Богом,
и блеяньем козла под топором
надменного брамина, и пряной вонью жженой
человечьей кожи в негреющем костре.
Я пьян, я голоден, я кутаюсь
в санскрите рваных флагов.
Мясной крюк пальца продирает
свалявшийся колтун из стай ворон
и бронзы старых пагод.
Я Ом! я ослеплен собой, я многорук,
я грязен, кровь бурых площадей на мне,
и черви улиц не дают покоя, проделывая дыры
в шестилицей голове Царя базаров, винных лавок, дхабов...
Ударит колокол, старик брамин очнется,
гнусаво мантру бормоча, откроет створки алтаря,
и я увижу там себя в гирляндах черепов,
сидящего на троне,в моих руках ножи,
булавы черных плеч покрыты львиной шкурой,
поленья толстых ног уперты в труп врага,
и шесть сердец оглохли барабанным боем,
и шесть желудков вечно есть хотят.
Просадом не насытить их, не успокоить -
лишь свежим мясом вдовьих да девичьих душ
Шесть черных лингов в золотой фольге
уперты в храмовые неба, подвластные лишь
слепой нужде шлюх, мудрецов, воров.
Я страшен? Так беги же от себя в свой дом,
где вода и мыло, где за пустым столом
сандаловая пасть луны зевает в ладонь уныло,
и меры не знает нимфа-кровать
в скрипучем своем вожделенье,
и пачкает стены больная гортань
в хрипуче-соленое отреченье.
Комментариев нет:
Отправить комментарий