А если запереть человека в сейфе, что с ним будет? Я имею в виду такой здоровый, вонючий банковский сейф, который прикручивают толстым, как член носорога, болтом к глянцевому полу денежного хранилища… В нем хоть кричи, хоть плачь - никто тебя не услышит… Помню, мы поднимали один такой железный семисоткилограммовый ящик на второй этаж. Спереди два человека, сзади два, а посередине возлежит Он на ржавой бурлацкой телеге. Двое, что впереди, тянут за тележные рукояти, а двое, что сзади, дрынами подталкивают и заводят телегу на очередную ступеньку. Вокруг снуют люди в блестящих костюмах и золотых часах, стройные банковские секретутки с кипами какой-то отчетности, похотливо цокают десятисантиметровыми каблуками … А мы тащим своего черного железного беспомощного «инвалида», ступенька за ступенькой, все выше и выше к заветной бронированной палате, в которой его намертво присобачат к полу и накачают психотропным баблом. Руки дрожат, рожи красные, на шеях выпирают вены, позвонки плющатся. Мы набираем воздуха, делаем последнее усилие и вталкиваем сейф на лестничную площадку и вдруг… раздается дивный , блаженный хруст… Ха! Это не выдерживают старые перекрытия, они слоятся, рвутся как гнилое тряпье, как древний могильный саван . Чертов банк расположился в дореволюционном питерском особняке… А мы, мы же говорили, долдонили этому субтильному дурочку-очкарику, сжимающему в своей белой птичьей когтистой лапке лаковое брюшко мобилки, этому шизанутому менеджеру, что нельзя такой сейф тащить на второй этаж. Но он, сука, настаивал, божился, что перекрытия выдержат, сулил дать бабла «на пиво», вот мы и потащили, а теперь под нами родилась живая, змеевидная трещина в палец толщиной. С приятным слоеным хрустом она расползается по глянцевому полу, исторгает ломанные агрессивные побеги, ее крона растет мгновенно, заполняет весь лестничный пролет, образуя магический Игдрасиль. «В сторону! - истошно орет мой напарник по дрыну - Щас ёбнется!» Но хруст так завораживает меня, ЧТО Я НЕ МОГУ сойти с места, впадаю в оцепенение. Земля уходит из-под ног, вопль секретуток, ор блестящих костюмов, грохот крушащегося перекрытия и падение семисоткилограммового сейфа - все это превращается для меня, повисшего в пространстве, в сладчайшую музыку небес. Так встречают архиерея в соборе, так поют ангелы на небе, так воют демоны в аду. «Почему мы празднуем Святое Вознесение? -спрашиваю я у пыли, хруста и грохота и человеческих воплей, - Почему не празднуем Cвятое Падение?» И тут наступает то, что я даже не мог и предвидеть. Рушатся стены старинного особняка, метастазы трещин охватывают все это псевдо барочное пафосное здание. Как украденное яйцо в кривых зубах бешеного Пса, оно разрушается, и яркий желток, смешанный с ядовитой слюной, повисает на лохматой псиной бороде. Джай, Кали! А сейф проваливается в забитый хламом подвал, перебивает ржавые старческие кости водопроводных труб и уходит, как неразорвавшийся снаряд, в бездонную землю. Василек - мой напарник, бывший десантник -сдвигает куцую шапку на затылок, почесывает железную коротко стриженную русую репу: «Вот нас теперь…» « А ни фига нам не будет, - перебиваю его я, отряхиваясь от пыли, - мы говорили этим придуркам, что тащить такой сейф на второй этаж старого здания полный кретинизм…» Я знал, что когда-то так БУДЕТ. Сейф. Потрясающее изобретение. Такой тяжеленный, железный шкаф с капризным электронным американским замком. Одно неловкое движение и - Бац! Двухсоткилограммовая дверь отрубает шелудивые пальцы.Vagina Dеntata! Мы возили такие сейфы в основном в банки, иногда в психиатрические больницы, иногда в роскошные загородные особняки и элитные дизайнерские квартиры. Они были востребованы везде, где процветала пошлость и шиза. Чем пафосней, тяжелей, богаче, тоталитарней была обстановка виллы, чем больше форменная одежда прислуги напоминала халаты санитаров морга, тем тяжелей требовался сейф… СЕЙФ - «веницианцкий купец», сгорбленный, морщинистый, мудрый, вечный. Он - символ скаредности, страха, маленького пениса, инфантильной одинокой душонки, прилипшей к склизкой, вонючей, ребристой, вечно забитой трубе кишечника в тельце, кутающемся в саваническое кутюрное шмотье. Ах, блин! К чему я клоню? На кого покушаюсь? На величавую статику мрамора, на мертвецкий ужин покоем, на исихастское созерцание, на йогическую медитацию, на задержанный, контролируемый оргазм, рефлексию, будь она неладна! Да на все, что не трясется, не дрожит, не пульсирует, не видоизменяется, не изменяет мне с такой же, дрожащей, слепо мечущейся, хаотичной сущностью, козлоногим и вечно пьяным Демиургом. Ах, блин! На кого это я намекаю? И даже когда придет время моей смерти, и я сыграю в ящик или в костер, и железная блестящая вагина поглотит меня, и я буду, как и все, перемолот, разорван черными промасленными шестеренками и поршнями перерождений, и жадные бессмысленные челюсти священной коровы Вечности сжуют меня, как мусор возле калькутских трущоб-басти, даже тогда я не перестану существовать. Нет, я не стану ни деревом, ни цветком, ни Богом, ни собакой, ни муравьем, ни куском засохшего дерьма на краю дороги. Я стану движением, чьей-нибудь потенцией, неосознанным желанием, взмахом руки, судорогой, движением бедер, порывом ветра, кучей пустых, никчёмных, но страстно высказанных слов, слюной, брызжущей из фанатичного сектантского рта…
Я делаю последнее усилие и вот, наконец, сейф втиснут в узкую бронированную комнату денежного хранилища. На самом деле ничего не случилось, перекрытия не треснули, особняк не рухнул. Все это лишь мое уставшее воображение. Но когда-нибудь… когда-нибудь все обязательно рухнет, провалится в тартарары, и мы будем праздновать Святое Падение и смотреть не ввысь небес, а вглубь земли. Ночью мне приснился огромный слюдяной шар-женщина. Он поглощал все окружающие его предметы и освобождал мне место, дарил чудесную пустоту. Я наслаждался свободой, я ликовал, орал, пел, дико извивался, барахтался, брыкался, захваченный «территорией тьмы», я не боялся споткнуться, обо что-то удариться, на что-то наткнуться, я был беспредельно свободен и пуст. О! Кстати, не я один такой. Найпол, преисполненный великим пессимизмом, тоже описывал свой сон: «Передо мной лежал прямоугольник жесткой новой ткани, и я точно знал, что если только мне удастся выкроить из этой самой ткани прямоугольник поменьше, имеющий заданные размеры, то тогда ткань сама начнет распускаться, а потом это распускание перекинется с ткани на стол, со стола-на дом, с дома-на всю материю вообще, пока этот морок не рассеется.» Мистик Успенский от страха в штаны наложил, когда в состоянии измененного сознания ему привиделся крах всех форм. Он испугался пустоты! А Я БОЮСЬ ФОРМ. Мне тошно сред них, Господи, мне так не хватает места для моих танцев! Все эти стульчики верности, табуреточки мышления, трюмо совести, посудные шкафы, набитые накопленным за века интеллектуальным барахлом, вся эта, с позволения сказать, «мебель» не дает мне нормально жить. Помню, была у меня одна соседка – старушка, бывшая училка. Целыми днями она обреталась по мусоркам, собирала полные пакеты какого ни весть дерьма и все это тащила в дом. Ее квартира представляла собой огромную мусорную свалку «эмпирического опыта человечества». Не, тут надо поступить, как мой бывший тесть: напился и всю мебель топором порубил. Молодец мужик! Осознал всю иллюзорность своего жалкого бытия и расхерачил его топором. Я на такое только во сне способен. Есть все же у нас у русских что-то от «полного индийского отрицания».
Комментариев нет:
Отправить комментарий