Дневник бегуна

 «А когда снится, что я трахаюсь с покойником, это хорошо или плохо?» -  Спрашивает у меня Саня. У него раздолбанная старая газелька - сарай на колесах - но он все знает о масонах,  об Эразме Роттердамском, о Лейбнице.

«Не знаю, - лениво отвечаю я, - загляни в сонник…» За окном  питерская промзона, колючка, озябшие менты,  полумертвые  слизняки-фуры. ( Я вспоминаю милую Болгарию и ныне покойного отца Ангела  Ангелова, его уже давно «расстригли», выперли из болгарской патриархии, и он стал отщепенцем, наивно фашиствующим маргиналом, «соловьем разбойником», бизнесменом, мачо, политиком - потерянным,  одиноким, маленьким  человечком в женском банном халате и больших ковбойских сапогах.   По-настоящему его любили только стервозная, умная сестра и по-спартански воспитанный бейсбольной битой  ротвейлер… «Выпей», - кричит  мне Ангел хриплым уставшим голосом. Из пузатенькой тёмно-зелёной бутыли щедро льется Божественная  сливенская ракия… «Хочешь тёлку?»   Я улыбаюсь, пожимаю плечами,  молчу. «Встань, Стефка!»-  грубо приказывает отец Ангел немолодой, но очень стройной и жутко смущенной женщине. «Встань! Покажи сиськи! - женщина послушно обнажает опавшую ватную грудь, - Ага, теперь сними трусы!» Я вскакиваю с дивана: «Ангел, прошу тебя, не надо! Я не хочу!» «Она  не блядь, - убеждает меня  Ангел, - она работает учительницей…» «Я знаю, но не хочу», - настойчиво отвечаю я. «О-о-о! Да ты святой что ли?» - Иронически-презрительно протягивает отец Ангел.  Нет, на самом деле ОН святой, а я…Мне нравилась одна юная гибкая цыганка, похожая на вудуистскую статуэтку. Время от времени она приходит к отцу Ангелу из «илинденских» трущоб стирать  в его грохочущем старом «Боше» свои цветастые потные шмотки…

- Да я глядел про покойников в гугле, - скептически кривится Санек, - там муть одна, ну, типа: «к болезни» или «реализация старых планов»… А тебе снится что-то подобное?

-Иногда.

-Расскажи. Мне вообще интересно у кого, что в подсознании творится.

-Я не люблю пересказывать этот сон, ну, да ладно. Мне снилась автокатастрофа, много трупов, я бродил между них,  вглядывался в их остекленевшие широко раскрытые глаза, брррр, вспоминать неприятно, но я вдруг осознал, что все это одно из проявлений Мировой Души. А почему она должна являться мне обязательно в образе Непорочной Девы?

-Не, ну, зачем обязательно девы? - усмехается Санек, -  Можно просто в каких-то символах, знаках, но не в вульгарном же натурализме смерти!

- Да, все вокруг вульгарно! - вскипаю я, - И жизнь тоже, и та деваха, что перебегает дорогу, как испуганная курица, и здания вот эти, и твоя раздолбанная машина, и мы с  тобой, и наш разговор, и сейфы в кузове!

Тот сон, он показал, что Она являет себя не только в том, что мы больше всего любим, но и в том, чего больше всего  боимся. Я тогда проснулся, попил воды, и не стал, как обычно, открещиваться от этого сна, а мысленно его принял, поклонился ему и благословил, как новый опыт, как  хоть и трусливую, но все же попытку самопознания. И тогда Мировая Душа ожила! Заблистала во всем: в ржавчине, в безумии, в банке из-под пива, в небе, куполах, музыке, жрицах любви, скрежете, войне, цветах, голодных собаках, покосившемся заборе, во всем, что вульгарно, безвкусно, претит, морочит голову, чарует, обольщает… Тогда я еще не до конца осознавал, что говорю, тогда я еще не был в Индии. Мне грезилось совсем другое. Мне хотелось ощутить, каково это быть запертым в сейфе…

- Вот оно гребанное совковое сознание! - Констатирует Санек, выруливая  на Лиговский проспект, - Ну вот, здесь, как всегда, «затыка»! Что у нас за начальство такое скудоумное? Гонят машину в час пик в центр города… Пиндосы!

- Мне хотелось, - продолжаю я, не обращая внимания на Санька, - прежде всего,  запереть себя изнутри, а потом запихаться поглубже в дырявый засаленный карман какой-нибудь поганой системки,  кормиться крошками и  шелухой,  постепенно  внедриться, как паразиту, под самую кожу жизни, впиться в мягкие  ее ткани, объявить себя  жизнелюбом, видеть во всем только позитив, воссесть в красном ореоле незаживающей язвы и получать то же поклонение, что и Шива на лотосе. Но ни хрена, не возможно это!

«Деревянные бутафорские облака, подвешенные на металлических тросах. Золотая пирамида.  Бесплатная  столовая для бомжей. Я торжественно спускаюсь, нет, снисхожу  по золотым ступеням с небес, но меня никто не замечает, вокруг все чавкают, жуют, гомонят…» Я просыпаюсь среди ночи. «Все люди, как люди, у каждого есть свой фетиш:  каблуки,  чулки в сеточку, школьная форма, а у меня ничего. Надо обязательно что-то для себя выбрать. Не тряпки конечно…А, может, как у Мисимы, Храм? Нет, Храм можно, но не пойду же я его жечь… Нет, уж лучше сейф. Да» Встаю с кровати беру черный маркер,  модный журнал и начинаю закрашивать дурашливые мордашки  длинноногих моделей. Вместо голов рисую блестящие черные коробки. Прислушиваюсь к собственным ощущениям, что-то явно происходит. Я вспоминаю, что у меня на работе, на складе есть старинный двухметровый сейф, украшенный вензелями, царским орлом. Мне приятно иногда заглядывать в него. Когда-то он стоял в банке, после революции перекочевал в какой-то засраный паспортный стол, потом его выбросили из-за  проблем с заедающим замком, теперь он у нас на складе стоит в грязном углу, никому не нужен. «А что, - фантазирую я, - может, мне как-нибудь остаться ночевать там, на складе. Сниму  подругу  напою ее вином, а потом затолкаю в этот сейф, запру и  единственный ключ в Ниву выброшу»

 Я когда-то хотел написать роман. Про китаянку. Маленькую, одинокую, сбежавшую вместе с актерской труппой от  коммунистических родителей. Я знакомлюсь с ней в Бангкоке в  бекпеккерском постоялом дворе по имени «Оверстей». Мы заговариваем  с ней возле барной стойки, пьем местное пиво «Тигр», она говорит по-русски. Она изучала когда-то русский язык из-за Достоевского:

-Меня всегда увлекала русская литература, - говорит она.

-Здорово, - улыбаюсь я, - ты извини, я не спросил твоего имени

-Меня зовут Чен.

-Знаешь, Чен,  этой ночью я ходил в туалет - наш на втором этаже засорился – и, проходя мимо твоей комнаты, я слышал всякое такое … ну, сама понимаешь, стоны, крики…

-Я была с одним американцем, он платит за меня здесь, за комнату… хотя в основном спит, пьет, или под кайфом.

-А что у тебя нет своего дома?

-Есть, но я не хочу жить в Китае, здесь в Бангкоке весело, к тому же сюда приезжает уйма маргиналов, анархистов и всяких извращенцев со всего мира, кто за сексом, кто за наркотой, кто прячется здесь от долгов, алиментов, полиции… Ты тут тоже прячешься? Ты художник? Я видела твоего Маркиза Де Сада, которого ты нарисовал на втором этаже…

-У тебя есть твоя фотка, Чен?

-Зачем?

-Подари мне ее.

-У-у-у-меня кажется есть одна фотография, но там я с друзьями…

-Неважно, если ты не будешь против, я закрашу твое лицо черным маркером…

-Зачем, я что, так уродлива?

-Нет, мне просто нравятся люди с черным квадратом вместо головы. И вообще, не согласилась бы ты залезть в сейф?

-Куда?

-Я видел тут магазин сейфов, я заплачу продавцу, он позволит…Ты маленькая, наверно гибкая. как змея. Я запру тебя на несколько секунд, мне этого хватит…

Боже, Боже, как  иногда хочется влезть на свой чердак, взять ножку от стула и разбить вдребезги ту тусклую лампочку социального, что светит и днем и ночью, что не дает моему мозгу побыть во мраке и  до-эллинском одиночестве древних инстинктов. И вот опять передо мной возникает Найполовская «Территория тьмы» - Индия. Калькутта - самый ужасный город мира, как говорят брезгливые, рвотные скупердяи-чистильщики. Груды мусора, периодически возникающие эпидемии холеры, любви и безумия. Очаровательные кварталы. Трамваи такие древние, дребезжащие, как серванты на колесах. Люди. Рыба. Окровавленные бетелем улицы. Низкие мечети, серые масонские пирамиды ухоженных английских кладбищ. Книги, книги везде - на тротуаре, в ларьках, чего только нет! Старое здание теософского общества, мне захотелось прильнуть щекой к его облезлой, эзотерической стене. Я жил возле мечети, и в мое незастекленное окошко непрестанно лились суры Корана. Я просыпался и засыпал, весь окутанный востоком, я барахтался в горячей сахарной патоке арабской вязи. Гнусавый голос Хафизов  проникал в самые мои архаичные глубины, где я был выжжен солнцем до ослепляющей белизны, где я был жёсткой зеленой парчой на могиле Пророка, рыжим скорпионом, запутавшимся в толстых черных нитях девичьих волос, раскиданных по иранскому шелку, земляным полом, утоптанным  суетливыми пятками в ядовито-пурпурный гранит. Трагедия Ашура ввергла меня  кошмар, я хотел участвовать в черном шествии таазия, идти под знаменами  алям, выть на луну и нещадно сечь, стегать себя лезвеязыкой плеткой ради мученичества имама Хусейна, теперь это и моя мистерия тоже!

Там на одном перекрестке, недалеко от храма, в  застекленной нише которого навечно застыло гипсовое изваяние длиннорукой матери Терезы, я встретил двух девушек, одна белолицая скромница Парвати, вторая, голубизнотелая волоокая красавица Кали с растрёпанными черными волосами, ее руки держали сабли, ножи и мертвые головы…  Русские боятся ехать в Афганистан, так как думают, что моджахеды отрежут им голову.  Афганцы думают, что в России им тоже отсекут башку, как жертвенным баранам. Ошо Раджниш - «секс–гуру», как его именовали лавочники и  клерки - предлагал повесить над кроватью свой портрет «без головы». А, правда, зачем голова вообще нужна? Генерировать  болезненные фобии? Превращать весь мир в  жидкую смрадную диарею, высранную перепуганным интеллигентом-радикалом? Aх Калькутта! Я обожаю Хугли! Туманная река и пьяный кораблик, бочком подбирающийся к пристани с толпой индусов, спешащих в свои прохладные, бессмысленные офисы… Я обожаю эту колониальную английскую архитектуру,  пришедшую в полный упадок, котлы с  ярко-оранжевой раскаленной едой, колючих пресноводных креветок, царапающих до крови жадные слюнявые губы в папахе густющих кшатрийских «ядавых» усов,  и мужика, небрежно-подобострастно плескающего половником красный рыбный соус в твой слипшийся  холодный рис-басмати…  Сколько сынов Британии так и не вернулись на свою родину из «Территории тьмы», и чьи замшелые мраморные  надгробия теперь украшают темные, безлюдные католические базилики Калькутты. Жара, малярийные комары, холера, проказа, сифилис. И кучи мусора и калеки. И во всем этом критическая,  доведенная до истерики, до экстатического ядерного катарсиса, до  вселенского взрыва концентрация  БОГА…